“Некрофилическая любовь единственная чистая и бескорыстная, ибо даже большая белая роза amor intellectualis ждет для себя награды в ответ. Напротив, любовь некрофила всегда безответна, и тот дар, который он приносит своему предмету, не может вызвать встречного порыва.” — Габриэль Витткоп “Некрофил”
“
Yet each man kills the thing he loves
By each let this be heard,
Some do it with a bitter look,
Some with a flattering word,
The coward does it with a kiss,
The brave man with a sword!
Some kill their love when they are young,
And some when they are old;
Some strangle with the hands of Lust,
Some with the hands of Gold:
The kindest use a knife, because
The dead so soon grow cold.
Some love too little, some too long,
Some sell, and others buy;
Some do the deed with many tears,
And some without a sigh:
For each man kills the thing he loves,
Yet each man does not die.
“- За выпивкой пришел, святоша? - спросил Дитер и скривил губы.
- Догадался, что ты здесь, - спокойно ответил Иеронимус.
Дитер смерил монаха высокомерным взглядом.
- Ладно. Погляжу, на что ты годен.
- А на что вообще годен человек? - Иеронимус пожал плечами.
- Человек - это мешок, набитый дерьмом, - выдавил Дитер.
- И мешка с дерьмом довольно, чтобы справиться с чертом. Подойди ко
мне, Ремедий.
Солдат с опаской приблизился к Иеронимусу. Остановился, свесив
голову.
Дитер приподнялся на бочке.
- По какому это праву ты командуешь моими рабами, Мракобес?
Монах взглянул прямо в безумные глаза дьявола.
- А кто сказал тебе, что это твои рабы? Кто ты таков, чтобы
повелевать любимыми созданиями Господа?
- Господа? - яростно прошипел дьявол. - А где он был, твой Господь,
когда отряд Изенбарда попал в кровавую кашу, когда он погибал без всякой
надежды на спасение? Разве услышал твой Господь, как Берт в отчаянии
взывает к нему, молит о чуде?
- Бог творит чудеса не для всех.
- Торгаш твой Бог. Этот для него недостаточно свят, тот - не вполне
беззащитен…
- Большинство людей могут спастись сами. Большинство людей в
состоянии творить чудеса, не прибегая к помощи сверхъестественных сил, -
сказал Иеронимус, и Ремедий вдруг почувствовал: монах очень хорошо знает,
о чем говорит.”
— Елена Хаецкая “Свора пропащих”
“После этих слов ангел спросил брата Бернарда, почему тот не пересечет
реку. «Потому, — отвечал брат Бернард, — что я боюсь погибнуть в водах,
которые очень глубоки». Ангел сказал ему: «Давай перейдем ее вместе.
Ничего не бойся», и взял его за руку. В тот же миг они оказались на
другой стороне реки. Тогда брат Бернард понял, что пред ним ангел
Божий, и с великой радостью и благоговением великим воскликнул:
«Будь благословен, ангел Господень! Назови мне свое имя». Ангел
отвечал: «Зачем спрашиваешь об имени моем? Оно чудесно».”
— “Цветочки” Франциска Ассизского
“Знатное происхождение наделяет человека множеством всяких качеств, отсутствие которых оскорбляет меня, - я замечаю это на примере Жюльена, - думала Матильда, - но оно стирает те качества души, которыми заслуживают смертный приговор”.” — Стендаль “Красное и черное”
“Лесть, которую ей с юных лет расточали как богатой наследнице, и несомненная склонность к пламенному благочестию способствовали тому, что она стала замыкаться в себе. На вид она была необыкновенно уступчива и, казалось, совершенно отреклась от своей воли, и верьерские мужья не упускали случая ставить это в пример своим женам, что составляло предмет гордости г-на де Реналя; на самом же деле ее обычное душевное состояние было следствием глубочайшего высокомерия.” — Стендаль “Красное и черное”
“ПОЛИТИК. Вы согласитесь, я думаю, что можно отлично существовать в таком обществе, где нет ни одного целомудренного, ни одного бескорыстного, ни одного самоотверженного человека. Я, по крайней мере, всегда недурно устраивался в таких компаниях…
ДАМА. Например, в Монте-Карло.
ПОЛИТИК. И в Монте-Карло, и во всех других местах. Нигде не ощущается потребности хотя бы в едином представителе высшей добродетели. Ну а попробуйте-ка прожить в таком обществе, где не было бы ни одного вежливого человека.”
— Владимир Соловьев “Три разговора о войне”
“
Грех один только и есть смертный – уныние, потому что из него рождается отчаяние, а отчаяние – это уже, собственно, и не грех, а сама смерть духовная. Ну а какие еще там грехи? Пьянство, что ли? ….
А хочешь от меня непременно правила, так вот тебе и правило: в вере будь тверд не по страху грехов, а потому, что уж очень приятно умному человеку с Богом жить, а без Бога-то довольно пакостно; в слово Божие вникай, ведь его если с толком читать, что ни стих – как рублем подарит; молись ежедневно хоть раз или два с чувством. Умываться-то, небось, не забываешь, а молитва искренняя для души лучше всякого мыла.
” — Владимир Соловьев “Три разговора о войне”“Безусловно неправо только само начало зла и лжи, а не такие способы борьбы с ним, как меч воина или перо дипломата: эти орудия должны оцениваться по своей действительной целесообразности в данных условиях, и каждый раз то из них лучше, которого приложение уместнее, то есть успешнее, служит добру. И св. Алексий, митрополит, когда мирно председательствовал за русских князей в Орде, и Сергий преподобный, когда благословил оружие Дмитрия Донского против той же Орды, были одинаково служителями одного и того же добра – многочастного и многообразного.” — Владимир Соловьев “Три разговора о войне”
“Они не могли покинуть его, потому что гордая смерть, темная смерть, одинокое достоинство смерти осенило этот убогий облик, и они видели, что никакая пошлость, низость и убожество на земле, ни этот миллионностопый город со всем его размахом, напором и численностью не отнимут ни на миг достоинств гордой смерти — даже если они подарены жалчайшему уличному нолю. И вот они не могли покинуть его, потому что своего рода любовь и верность удерживала их на месте, и потому что гордая смерть восседала здесь и говорила с ними и раздела их донага, и потому что против смерти они воздвигали исполинские башни, от нее они прятались в серых норах, ее голос пытались заглушить крикливой одурью улицы, но гордая смерть, непроницаемая смерть, гордая сестра-смерть вступила в их город, и была выше высочайших башен, и была победоносна, низойдя даже на самую жалкую частицу праха, и все их улицы смолкали, когда говорила она. И они смотрели на мертвого со страхом, трепетом и смирением — и с любовью, ибо смерть, гордая смерть, явилась в теплые, обжитые места, и лик ее сиял ужасно в затхлом, сером воздухе, и свою речь, свою поступь, свой сан она противоположила грубому, механическому обычаю десяти миллионов людей, а их самих раздела донага, остановила их глумливые скрипучие языки, и в образе ничтожнейшего их собрата показала весь предстоящий им путь, страх, которым они облекутся, — и поэтому они стояли перед ней одинокие, немые и напуганные.” — Томас Вулф - Death, the proud brother